Обвинение, построенное на лжи: как показания Комарова и Набойченко рассыпаются в суде
Уголовное дело, объединившее в одну конструкцию компанию «Лайф-из-Гуд», иностранную инвестиционную компанию «Гермес» и потребительский кооператив «Бест Вей», всё больше напоминает не расследование преступления, а попытку любой ценой спасти однажды придуманную обвинительную версию.
Люди годами находятся под арестом. Миллиарды рублей заблокированы. Тысячи пайщиков не могут полноценно распоряжаться собственными средствами. А в основе обвинения — рассказы нескольких свидетелей, которые при проверке в открытом судебном заседании начинают путаться, забывать фамилии, отказываться от ранее сказанного и ссылаться на события, не подтверждённые ни документами, ни биллингом, ни независимыми очевидцами.
Ключевыми фигурами этой конструкции стали бывший водитель Алексей Комаров и бывший системный администратор российского сегмента «Гермеса» Евгений Набойченко. Именно их заявления должны были связать подсудимых с якобы похищенными деньгами и доказать существование единой преступной схемы.
Но произошло обратное. Когда красивые следственные протоколы столкнулись с перекрёстным допросом, фактическими вопросами и требованием назвать конкретные даты, суммы, места и имена, показания начали рассыпаться. Вместо доказательств появились запечатанные пакеты, содержимое которых никто не видел, телефонные разговоры, которых нет в биллинге, знакомство с людьми, чьи фамилии свидетель не может правильно произнести, и распечатки из информационной системы, достоверность которых невозможно независимо проверить.
Формально признать человека виновным в даче заведомо ложных показаний может только суд. Но журналистская и общественная оценка происходящего может быть предельно прямой: если свидетель рассказывает взаимоисключающие версии, если его слова опровергаются объективными данными, если он приписывает себе знания, которыми не мог обладать, — перед нами не «особенности памяти». Перед нами показания, имеющие явные признаки лжи.
Дело с потерпевшими, которые не знают подсудимых
Проблемы обвинительной версии начинаются ещё до показаний Комарова и Набойченко.
В представленных материалах утверждается, что следствие признало потерпевшим 221 человека. Однако в суде возник фундаментальный вопрос: где документы, позволяющие точно установить размер ущерба каждого из них?
Речь должна идти не о рассказах относительно приблизительных сумм, не о воспоминаниях о переводах многолетней давности и не о цифрах из составленных неизвестным образом таблиц. Необходим полный финансовый расчёт: сколько человек внёс, сколько вывел, какой доход получил, использовал ли инвестиционное плечо, кому именно переводил деньги и какое отношение к этим операциям имел каждый конкретный подсудимый.
Авторы публикаций обращают внимание, что часть заявленных потерпевших не могла документально подтвердить ни точную сумму внесённых средств, ни остаток на счёте, ни объём ранее выведенных денег. Указывалось и на возможность использования заёмных средств самой компании для формирования инвестиционного плеча, что также должно учитываться при расчёте реального ущерба. Об этом, в частности, писало издание Rucriminal.
Ещё серьёзнее выглядит отсутствие прямой связи между потерпевшими и людьми, находящимися на скамье подсудимых. Согласно опубликованным материалам судебных заседаний, многие граждане заявляли, что лично подсудимых не знают. Они взаимодействовали с консультантами, наставниками, региональными представителями или людьми, имевшими доступ к их личным кабинетам. Некоторые видели обвиняемых только в корпоративных видеороликах.
Например, один из признанных потерпевшими заявил, что не знает никого из подсудимых. Другой сообщил, что деньги внёс через бывшую жену, которая самостоятельно создала кабинет и занималась дальнейшими операциями. Ещё один пайщик получил обратно внесённые в кооператив 3,5 млн рублей, хотя продолжал предъявлять претензии, связанные с тем, что не смог приобрести выбранную квартиру. Этот эпизод описывала «Правда.Ру».
Это не мелкие процессуальные шероховатости. Это вопрос о самом предмете обвинения.
Если деньги передавались консультанту, а кабинетом управляло третье лицо, следствие обязано установить, куда именно ушли средства и кто имел к ним доступ. Нельзя взять финансовый конфликт между клиентом и независимым консультантом, после чего автоматически записать сумму в ущерб по уголовному делу против технического сотрудника, бухгалтера, администратора сайта или пожилого отца основателя компании.
Однако именно такую картину описывают авторы представленных публикаций: на скамье подсудимых находятся преимущественно технические и административные сотрудники, тогда как потерпевшие рассказывают о действиях совершенно других людей.
Чтобы соединить разрозненные истории клиентов с конкретными подсудимыми, следствию потребовались особые свидетели — люди, которые заявили бы, что знали всех, видели всё и понимали внутреннюю систему движения денег.
Одним из таких людей стал водитель Алексей Комаров.
Алексей Комаров: водитель, внезапно превратившийся в руководителя безопасности
Появления Комарова в суде ждали около месяца. По версии, изложенной в публикациях, он ссылался в том числе на неисправность автомобиля и другие причины, мешавшие ему приехать. Наконец, 14 ноября 2024 года свидетель появился на заседании. От него ожидали подтверждения обвинительной версии, но его допрос превратился в демонстрацию того, насколько следственный протокол может отличаться от живых показаний человека.
На предварительном следствии Комаров якобы давал подробные, логично выстроенные объяснения: описывал структуру работы организаций, называл людей, должности, даты и обстоятельства передачи денег.
В суде перед участниками процесса предстал совершенно другой Комаров. Он отвечал: «не знаю», «не помню», «не видел», «не моё дело». Говорил, что его рабочее место круглосуточно находилось в машине. Не мог связно объяснить бизнес-процессы организации, хотя одновременно называл себя руководителем корпоративной безопасности.
Комаров утверждал, что именно такая должность была указана в его трудовой книжке. Но саму трудовую книжку суду не представил, заявив, что она где-то лежит. Авторы публикаций утверждают, что соответствующей записи нет и в изъятой документации компании, а в действительности Комаров выполнял обязанности обычного водителя.
Содержание описанных им обязанностей также плохо сочетается с образом руководителя корпоративной безопасности. По словам самого свидетеля, он перевозил сотрудников и членов семьи руководителя, менял колёса, доставлял документы, подарки, продукты и различные передачи. В публикации приводится его собственное описание перевозимых вещей: грибы, водка, колбаса и документы. Его фактическим рабочим местом был корпоративный минивэн.
Ничего предосудительного в работе водителя нет. Но водитель не превращается в руководителя безопасности только потому, что обвинению понадобился свидетель, якобы посвящённый во внутренние дела компании.
Если Комаров действительно отвечал за корпоративную безопасность, где распоряжение о назначении? Где трудовой договор? Где должностная инструкция? Где переписка по вопросам безопасности? Где отчёты, служебные записки, документы о подчинённых и распределении полномочий?
Если этих документов нет, остаётся очевидное объяснение: статус «руководителя безопасности» понадобился для придания большего веса рассказам человека, который в действительности большую часть рабочего времени проводил за рулём.
Знает всех, но путает фамилии
Комаров заявил в суде, что хорошо знает всех десятерых подсудимых и неоднократно забирал у них различные пакеты для передачи руководителю.
Казалось бы, это важнейшее показание. Свидетель обвинения устанавливает прямой контакт с каждым из фигурантов. Но при попытке уточнить обстоятельства выяснилось, что Комаров не может назвать ни даты, ни месяцы, ни годы, ни точные места передач. Он не назвал ни одного независимого очевидца, который мог бы подтвердить описанные события.
Особенно показателен эпизод с Дмитрием Мазановым.
На предварительном следствии в показаниях Комарова якобы фигурировали даже дата рождения Мазанова и подробные сведения о нём. Но в суде свидетель несколько раз называл его Базановым и заявил, что даты рождения не знает.
При этом Комаров продолжал утверждать, что созванивался с Мазановым. Однако, согласно публикациям, номера Мазанова не оказалось в телефонных книгах двух телефонов Комарова, номера Комарова не было в телефонах Мазанова, а заявленные контакты не нашли подтверждения в представленном биллинге.
Здесь уже невозможно спрятаться за фразой «мог забыть». Человек действительно может забыть дату звонка или не помнить, о чём говорил несколько лет назад. Но если он заявляет о неоднократном общении, а объективные данные не показывают контактов, возникает вопрос не о слабой памяти, а о достоверности самого утверждения.
Ещё страннее выглядит разрыв между содержанием следственных протоколов и речью свидетеля в суде. На бумаге — структурированный рассказ человека, отлично понимающего внутреннюю систему нескольких организаций. В зале суда — водитель, который не может назвать правильную фамилию человека, с которым якобы неоднократно общался, и не способен объяснить происхождение значительной части своих прежних сведений.
Кто в таком случае формулировал первоначальные показания? Почему они содержат информацию, которую свидетель не подтверждает при личном допросе? Читал ли Комаров протоколы перед подписанием? Какая часть текста принадлежит ему, а какая могла быть сформулирована следователем?
На эти вопросы свидетель, судя по опубликованному описанию допроса, убедительного ответа не дал. Существенные расхождения он также объяснить не смог.
Запечатанные пакеты с невидимыми деньгами
Главным содержательным элементом показаний Комарова стал рассказ о пакетах и сумках, которые он перевозил. По версии обвинения, в них находилась неучтённая наличность.
Но откуда Комаров это знал?
На прямой вопрос он фактически ответил: просто знал. Одновременно признал, что пакеты, сумки и папки были закрыты и запечатаны. Он не мог определить валюту, не называл номиналы купюр и не объяснил, каким образом установил содержимое закрытых упаковок.
Это не свидетельство факта. Это домысел.
Перевозка запечатанного пакета доказывает только перевозку запечатанного пакета. Внутри могли находиться договоры, бухгалтерские документы, подарки, личные вещи, сувениры или что угодно ещё.
Чтобы превратить пакет в доказательство перевозки преступной наличности, необходимо установить его содержимое. Для этого нужны фотографии, видеозаписи, опись, документы, переписка отправителя и получателя, показания независимых очевидцев или хотя бы точные сведения о времени и месте передачи.
У Комарова ничего этого не оказалось.
Во время допроса он назвал три эпизода, которые якобы подтверждали наличие денег. В одном случае кто-то будто бы открыл пакет и пересчитал наличность. В другом Комаров якобы помогал переносить сумки к сейфу или стеллажам, причём сам путался в описании. В третьем он утверждал, что принёс открытый пакет с пачками денег в рабочий кабинет одного из обвиняемых, хотя человек, находившийся в той же комнате, этого не видел.
Независимого подтверждения перечисленным эпизодам в публикациях не приведено.
Единственная упоминаемая видеозапись передачи наличных денег также не подтверждает обвинительную версию. Как следует из материалов, деньги на видео отсчитывал и передавал не Комаров, а сам руководитель. Причём запись была сделана намеренно для фиксации расчёта с организатором форума «Синергия». По изложенной в публикации версии, платёж был связан со спонсорским участием в организации выступления Арнольда Шварценеггера.
То есть даже единственный зафиксированный эпизод не является тайной передачей денег. Напротив, расчёт специально снимался на видео.
И после этого суду предлагают поверить, что все остальные закрытые пакеты автоматически содержали наличность только потому, что водитель это «знает»?
Так не устанавливается вина. Так создаётся легенда.
Деньги он не возил — или всё-таки возил, но для себя?
В показаниях Комарова возникает ещё одно существенное противоречие.
Он отрицал, что являлся консультантом по продуктам «Гермеса». Но, по утверждению авторов публикации, в материалах дела имеется аудиозапись, на которой обсуждается перевод его клиентской сети в другую дирекцию. Когда в суде его спросили о наличии собственной сети, Комаров сначала не смог дать ясный ответ, а затем заявил, что речь шла только о жене, сестре и матери.
Авторы материала выдвигают версию, что Комаров мог самостоятельно участвовать в операциях клиентов и консультантов, связанных с внесением и снятием средств, в том числе через P2P-механизмы. В таком случае перевозимая им наличность, если она вообще перевозилась, могла относиться не к деятельности руководства компании, а к его собственным клиентским операциям.
Эта версия также должна подтверждаться документами, но она принципиально меняет оценку показаний.
Если свидетель сам участвовал в клиентской сети и мог перевозить деньги по поручению частных лиц, он обязан был сообщить об этом следствию. Сокрытие собственной заинтересованности делает его показания не нейтральным рассказом очевидца, а возможной попыткой переложить ответственность за свои действия на других людей.
Получается крайне удобная схема. Комаров признаёт, что перевозил пакеты, но объявляет их деньгами руководства. Отрицает работу консультантом, хотя существуют сведения о его клиентской структуре. Утверждает, что общался с обвиняемыми, но контакты не подтверждаются. Называет себя руководителем безопасности, но не предъявляет подтверждающих документов. Даёт подробнейшие показания следователю, но в суде забывает фамилии и отвечает: «не знаю».
Сколько противоречий должно накопиться, чтобы перестать называть это ошибками памяти?
